Admin
28.05.2015, 20:54
В гостях у "Культа личности" (радио Свобода) поэт Евгений Рейн, близкий друг Бродского.
Леонид Велехов: Здравствуйте, в эфире Свобода - радио, которое не только слышно, но и видно. В студии Леонид Велехов, это новый выпуск программы "Культ Личности". Она не про тиранов, она про настоящие личности, их судьбы, поступки, их взгляды на окружающую жизнь.
24 мая исполняется 75 лет со дня рождения Иосифа Бродского. Мог бы жить и жить, а получилось так, что уже со дня смерти в будущем году исполнится 20 лет. Такая недолгая жизнь. Вспомнить своего друга пришел сегодня к нам в студию другой замечательный поэт – Евгений Рейн.
Видеосюжет о Бродском. Закадровый текст:
75 лет назад, 24 мая 1940 года, родился Иосиф Бродский – человек, которому предстояло стать самым знаменитым в мировых масштабах русским поэтом второй половины ХХ века. И одним из пяти русских литераторов, удостоенных Нобелевской премии. По причудливой, хотя и вполне понятной исторической логике, трое из этих пяти, Бродский в их числе, получили свою премию, находясь в изгнании, в эмиграции. Только Бродский, в отличие от Александра Солженицына, из эмиграции так и не вернулся, и даже, в отличие от Ивана Бунина, никогда не изъявлял такого намерения. Он не захотел побывать на родине и с кратким визитом даже после того, как рухнула вынудившая его в свое время из России уехать политическая система, а сам он стал национальной гордостью и желанным здесь гостем. При этом нет сомнений в том, что Россию Бродский любил, и поэтом оставался исключительно русским. Любила ли его Россия, которая за 32 прожитых им здесь года не издала ни одной его книжки, трижды сажала в тюрьму, дважды в психушку и наконец вовсе решила от него избавиться, а на упоминание его имени, не говоря уже о публикации стихов, наложила на долгие годы запрет? Наверное, любила, но по-своему, странной, как сказано другим поэтом, любовью.
Впрочем, лучше, чем сам Бродский, о его отношениях с Россией все равно не скажешь:
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.
Он написал этот стих в 1980 году, умер в 1996-м. В Россию не захотел вернуться и после смерти).
Студия.
Леонид Велехов: Почему выбор истории пал на Бродского, сделав его знаковой, одной из главных фигур русской поэзии второй половины ХХ века? Это что сыграло главную роль – Нобелевская премия, политическая конъюнктура (судьба поэта-изгнанника) или он действительно что-то такое угадал и выразил, что никому не удалось?
Евгений Рейн: Во-первых, в силу его чрезвычайной одаренности. Он из всех поэтов Ленинграда, а я вырастал среди многих знаковых поэтов – Кушнер, Соснора, Городницкий, – был, безусловно, наиболее одаренным человеком. Но ведь рок выбирает себе любимчика по ему одному ведомым причинам. И процесс Бродского, и его помещение в психиатрическую больницу, и его ссылка сложились вместе с его одаренностью и с теми замечательными стихами, которые он начал писать очень рано.
Леонид Велехов: Вы ведь с ним познакомились очень рано и очень давно. Как и когда это произошло? И вдогонку вопрос: уже тогда, с первой встречи, вы увидели в нем какие-то задатки большого поэта?
Евгений Рейн: Нет, не увидел. Дело было так. У меня есть такой приятель, он живет в Лондоне. Он работал всю жизнь на ВВС – Ефим Славинский. Он учился тогда в Ленинграде в Холодильном институте. А вообще он уроженец Киева. И ему надо было снимать в Ленинграде жилье. И он снял очередную квартиру в Новоблагодатном переулке. Это очень далеко – это около мясокомбината в Ленинграде.
Леонид Велехов: Далековато!
Евгений Рейн: И он пригласил меня на новоселье. Я пришел. Там девушки, юноши, все выпивают, и какое-то замешательство. Выходит ко мне Славинский и говорит: "Слушай, ты должен нам облегчить положение". Я говорю: "А в чем дело?" "Тут находится один человек, который нас зачитывает своими стихами. Мы не хотим слушать эти стихи. Ты можешь ему сказать, чтобы он ничего больше никогда не читал?!" Я говорю: "А кто это?" Он говорит: "Я тебя сейчас познакомлю". И он выводит юношу рыжего, румяного. Я ему говорю: "Тут же не читают стихи. Тут выпивают, закусывают, ухаживают за девушками! Приходите ко мне домой и там будете читать". Я дал ему свой адрес. Это был Бродский.
На другой день он ко мне пришел и читал стихи, которые мне не понравились совершенно. Он тогда проходил через период, я бы сказал, журнала "Иностранная литература". Он начитался Назыма Хикмета, Пабло Неруды и писал такие свободные, а ля латиноамериканские стихи. Я же был старше его на пять лет. И я уже писал стихи с семи лет, а он – с 17! У меня за плечами был определенный опыт. И я ему сказал, что в России нельзя писать такие стихи. У нас есть своя система стихосложения. У нас были великие поэты – Державин, Пушкин, Некрасов, Блок. И мы должны на это ориентироваться. Он был очень смущен. "А как вы живете?" – я спросил. Он сказал: "Я ушел из седьмого класса школы". "А чем вы занимаетесь?" "Летом я работаю в геологических экспедициях". Как раз начиналось лето, и он уехал в Якутию работать в геологической экспедиции. Через полгода раздался звонок. Это был он. Я говорю – приходи. Он пришел. И он читал уже совсем другие стихи – гораздо лучше! Видимо, какие-то мои слова на него подействовали.
Леонид Велехов: Все-таки это вы ему мозги вправили…
Евгений Рейн: Да. Он читал уже хорошие стихи, но еще юношеские, еще с большими техническими недостатками. А я прекрасно помню, как начался настоящий Бродский. В Ленинграде был такой поразительный человек, Борис Понизовский. Он жил на Колокольной улице около Владимирского проспекта. У него была отдельная квартира, и он собирал там богемные компании.
Леонид Велехов: Это не тот, у которого не было обеих ног?
Евгений Рейн: Да, да! Его уже нет в живых. И из Москвы приехал такой поэт, Валентин Хромов. И он привез большие поэмы Цветаевой, которые мы тогда не знали – "Поэму горы", "Поэму конца", "Крысолова", "Царь-девицу". И вот мы их слушали. И это произвело на Бродского грандиозное впечатление. Он попросил у Хромова домой взять, почитать эти поэмы. И Хромов дал. И вскоре Бродский начал писать свою первую поэму "Шествие", которая, в общем, эпигонство Цветаевой. Но это уже очень сильная поэма. Там уже во многом проявился Бродский. Ну, а потом процесс. Он оказался в Архангельской области в деревне Норинская. И вот там он уже достиг определенной высоты – в тех стихах, которые он писал в Норинской.
Леонид Велехов: То есть он так быстро, что называется, наверстал упущенное. Ведь он явно, в отличие от вас, не был начитанным мальчиком.
Евгений Рейн: Когда я его знакомил с Ахматовой, он сказал, что думал, что Ахматова умерла до революции. (Смех в студии).
Леонид Велехов: Ваши отношения очень быстро превратились в дружбу, да?
Евгений Рейн: Да! Дело в том еще, что я к тому времени переехал с Галерной улицы на Троицкую, около Невского, и оказался его соседом. Он жил на Литейном. Он даже помогал мне переехать. У меня не было денег на грузчика, а мне надо было перевезти довольно большую библиотеку. И вот мы таскали с ним ящики, а потом купили водки и выпили за новоселье. И буквально с этого дня началась наша близкая дружба. Мы виделись иногда по шесть-семь раз в неделю. Много гуляли, сидели в каких-то пивнушках, кафе. Дело в том, что я уже работал на киностудиях, писал киносценарии. У меня были деньги.
Леонид Велехов: Выпивали много вместе?
Евгений Рейн: Бутылку водки выпивали на двоих.
Леонид Велехов: Ссорились часто?
Евгений Рейн: Один раз в жизни. Могу рассказать, как это было.
Леонид Велехов: Надо рассказать, конечно. Тем более, раз всего однажды и было…
Евгений Рейн: Мы сидели у меня, и пришел Бродский со шведской слависткой. Она приехала, чтобы написать учебник советской литературы. Бродский ничем помочь ей не мог, потому что он советской литературы совершенно не знал. А она сказала мне: "Расскажите мне что-нибудь о советской литературе". Я стал рассказывать о Платонове, Бабеле, Булгакове, что вызвало невероятный протест со стороны Бродского. Он терпеть не мог ни Бабеля, ни Платонова, ни Булгакова. И он стал делать мне замечания. Я сказал ему: "Иосиф, замолчи, не мешай нам!" И мы подрались.
Леонид Велехов: Даже подрались?!
Евгений Рейн: Да. И он ушел, сказав: "Меня здесь избивают". Но ночью он позвонил мне, и мы с ним встретились в буфете на Московском вокзале, потому что там буфеты работали всю ночь напролет. Мы взяли сосиски, взяли четыре бутылочки пива и помирились.
Леонид Велехов: Веселая была жизнь, хорошая.
Евгений Рейн: Да.
Леонид Велехов: А что он был за человек? Почему я спрашиваю? Потому что, когда глядишь на его портреты, на его фотографии, от них веет каким-то таким холодком. А когда читаешь, в частности, ваши замечательные с ним интервью, то поражаешься какой-то его человеческой теплотой, особенно когда он говорит о родителях. Он говорит о том, что с уходом родителей, по сути дела, кончается жизнь…
Евгений Рейн: Да-да, я помню это! Он сам о себе написал: "Я любил немногих, но зато уж крепко". Он с чужими людьми был надменным человеком, мог нагрубить, не глядя на чины и звания. Но в своей компании он был милейший и добрейший человек. Я многократно это на себе испытывал, особенно когда я к нему приехал в Америку. Он за мной ухаживал, как за маленьким ребенком. Он мне делал зубы, он водил меня к глазному врачу. Он мне купил две пары очков. Он меня одел с ног до головы. Он водил меня по лучшим ресторанам. Он катал меня по всей Америке на своем "Мерседесе". Когда мне надо было уезжать в Принстон, а автобус уходил в 5:30 утра, он встал в пять и проводил меня на автобус, хотя он терпеть не мог рано вставать.
Леонид Велехов: Дружба – понятие круглосуточное, как говорил Михаил Аркадьевич Светлов.
Евгений Рейн: Да, я хорошо знал Михаила Аркадьевича!
Леонид Велехов: Хотел спросить про его родителей. Вы же их хорошо знали…
Евгений Рейн: Да, я их прекрасно знал. Я попал в довольно сложную ситуацию. Дело в том, что в то время, когда мы познакомились, я работал инженером-механиком на заводе имени Котлякова. А Бродский, как вы знаете, бросил школу и мотался, как цветок в проруби. И они меня ему ставили в пример, что вот Женя работает, Женя инженер, а ты бездельник. И это меня очень смущало. Его родители были замечательные люди, особенно отец, Александр Иванович Бродский. Он окончил географический факультет Ленинградского университета, был географ и фотограф. Во время войны он был фронтовым корреспондентом. И он провел всю кампанию в Китае, когда Советский Союз воевал там с Квантунской армией. Он вернулся только в 1947 году в Ленинград. Привез массу китайских безделушек, дешевых. И Иосиф очень на него похож был – и внешне, и по характеру.
Мать, Мария Моисеевна, из города Даугавпилса. Она очень хорошо знала немецкий язык, и одно время работала переводчиком в лагере для немецких пленных. Когда я познакомился с ними, она была кассиром в бане. Потом она уже нигде не работала, а была просто домашней хозяйкой. Она была замечательный кулинар. Она его необыкновенно любила. И 24 мая она устраивала его день рождения и принимала 20-30 человек. Вот такая компания собиралась.
Леонид Велехов: Действительно любила! А его действительно в честь Сталина назвали?
Евгений Рейн: Да, это точно.
Леонид Велехов: И при этом, что интересно, я случайно увидел на календаре, что родился он в именины Иосифа, Кирилла и Мефодия. (Смех в студии)
Евгений Рейн: Да, я это знал! Замечательно получилось.
Леонид Велехов: Родители его вынужденный отъезд сильно переживали, тосковали?
Евгений Рейн: Очень переживали. Хотя назвать его отъезд вынужденным нельзя в полной мере. Конечно, его выживали, конечно, его вызывали в определенные инстанции. И у него зародилась такая идея – жениться на иностранке, чтобы иметь два паспорта, чтобы ездить и туда, и сюда. Но этого власти не допустили. Они не хотели, чтобы он имел вот эту свободу передвижения между Советским Союзом и Западом. А в это время надвигался визит Никсона. И его хотели любой ценой отправить на Запад до приезда Никсона. Потому что Никсон мог задать о нем определенные вопросы. И ему дали срок на отъезд –всего две недели. Я в это время был в Москве. Он приехал в Москву оформлять свой отъезд. Я с ним ходил повсюду. Мы были вместе в ОВИРе. Он почему-то не хотел лететь на Вену вместе с остальными евреями, а хотел лететь только на Лондон. И ему в УВИРе говорили – летите на Вену, а из Вены куда хотите…
Леонид Велехов: В этом было какое-то отношение к этой еврейской эмиграции? Почему он не хотел с ними лететь?
Евгений Рейн: Он не хотел смешиваться с евреями ни за что.
Леонид Велехов: Что, такой выкрест?!
Евгений Рейн: В общем – да. Он относился к еврейской эмиграции в высшей степени скептически.
Леонид Велехов: Какие были, однако, сложные ходы у Иосифа Александровича!
Евгений Рейн: Но в итоге он полетел на Вену все-таки, где его встречал Карл Проффер, который познакомил его с Оденом. И вместе с Оденом он уже полетел в Лондон.
Леонид Велехов: Раз уж мы зацепили политический ракурс: почему власти тогда еще, в начале 60-х, к нему привязались? Он ведь совершенно политикой не занимался.
Евгений Рейн: Я это знаю досконально. Был в Ленинграде такой человек, Яков Михайлович Лернер. Это было время указов Хрущева о тунеядстве, о народных дружинах. Этот Лернер был авантюрист громадного размаха. Ему пришло в голову, что народная дружина не только должна бороться со спекулянтами, но должна бороться за советскую идеологию, бороться с диссидентами. Он пришел к первому секретарю Ленинградского обкома Толстикову и предложил, что его народная дружина будет бороться с идеологически неустойчивыми элементами. Толстиков его не понял и спросил: "На какой закон мы будем опираться?" "Да, к черту всякие законы", – сказал Лернер. "Ну, ты попробуй, сделай один опыт, а мы посмотрим", – ответил Толстиков. И он стал выискивать себе жертву, Лернер. А так как он хорошо знал меня, он явился в Первый отдел и попросил, чтобы и меня туда вызвали. Первый отдел – это ГБ, вы знаете.
Леонид Велехов: Ну, конечно.
Евгений Рейн: Он час меня расспрашивал. Но я не мог быть тунеядцем. Я был инженером на заводе. Я к 8 часам утра приезжал, вкалывал, получал 120 рублей плюс премиальные.
Леонид Велехов: Не так плохо получал.
Евгений Рейн: Да, на заводе. И в это время какая-то сила навела его на Бродского. А Бродский сменил к тому моменту несколько десятков мест работы. Он по большей части нигде не работал, но он уже переводил стихи. И он наивно считал, что эти переводы его как-то страхуют. Чего Лернер совершенно не считал. И началось преследование Бродского. И тогда мне в голову пришла идея отвезти его в Москву, потому что Ленинград – сугубо полицейское место, где Лернер копал под него. А в Москве вроде до него не было никакого дела.
Леонид Велехов: Большая деревня.
(продолжение следует)
Леонид Велехов: Здравствуйте, в эфире Свобода - радио, которое не только слышно, но и видно. В студии Леонид Велехов, это новый выпуск программы "Культ Личности". Она не про тиранов, она про настоящие личности, их судьбы, поступки, их взгляды на окружающую жизнь.
24 мая исполняется 75 лет со дня рождения Иосифа Бродского. Мог бы жить и жить, а получилось так, что уже со дня смерти в будущем году исполнится 20 лет. Такая недолгая жизнь. Вспомнить своего друга пришел сегодня к нам в студию другой замечательный поэт – Евгений Рейн.
Видеосюжет о Бродском. Закадровый текст:
75 лет назад, 24 мая 1940 года, родился Иосиф Бродский – человек, которому предстояло стать самым знаменитым в мировых масштабах русским поэтом второй половины ХХ века. И одним из пяти русских литераторов, удостоенных Нобелевской премии. По причудливой, хотя и вполне понятной исторической логике, трое из этих пяти, Бродский в их числе, получили свою премию, находясь в изгнании, в эмиграции. Только Бродский, в отличие от Александра Солженицына, из эмиграции так и не вернулся, и даже, в отличие от Ивана Бунина, никогда не изъявлял такого намерения. Он не захотел побывать на родине и с кратким визитом даже после того, как рухнула вынудившая его в свое время из России уехать политическая система, а сам он стал национальной гордостью и желанным здесь гостем. При этом нет сомнений в том, что Россию Бродский любил, и поэтом оставался исключительно русским. Любила ли его Россия, которая за 32 прожитых им здесь года не издала ни одной его книжки, трижды сажала в тюрьму, дважды в психушку и наконец вовсе решила от него избавиться, а на упоминание его имени, не говоря уже о публикации стихов, наложила на долгие годы запрет? Наверное, любила, но по-своему, странной, как сказано другим поэтом, любовью.
Впрочем, лучше, чем сам Бродский, о его отношениях с Россией все равно не скажешь:
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.
Он написал этот стих в 1980 году, умер в 1996-м. В Россию не захотел вернуться и после смерти).
Студия.
Леонид Велехов: Почему выбор истории пал на Бродского, сделав его знаковой, одной из главных фигур русской поэзии второй половины ХХ века? Это что сыграло главную роль – Нобелевская премия, политическая конъюнктура (судьба поэта-изгнанника) или он действительно что-то такое угадал и выразил, что никому не удалось?
Евгений Рейн: Во-первых, в силу его чрезвычайной одаренности. Он из всех поэтов Ленинграда, а я вырастал среди многих знаковых поэтов – Кушнер, Соснора, Городницкий, – был, безусловно, наиболее одаренным человеком. Но ведь рок выбирает себе любимчика по ему одному ведомым причинам. И процесс Бродского, и его помещение в психиатрическую больницу, и его ссылка сложились вместе с его одаренностью и с теми замечательными стихами, которые он начал писать очень рано.
Леонид Велехов: Вы ведь с ним познакомились очень рано и очень давно. Как и когда это произошло? И вдогонку вопрос: уже тогда, с первой встречи, вы увидели в нем какие-то задатки большого поэта?
Евгений Рейн: Нет, не увидел. Дело было так. У меня есть такой приятель, он живет в Лондоне. Он работал всю жизнь на ВВС – Ефим Славинский. Он учился тогда в Ленинграде в Холодильном институте. А вообще он уроженец Киева. И ему надо было снимать в Ленинграде жилье. И он снял очередную квартиру в Новоблагодатном переулке. Это очень далеко – это около мясокомбината в Ленинграде.
Леонид Велехов: Далековато!
Евгений Рейн: И он пригласил меня на новоселье. Я пришел. Там девушки, юноши, все выпивают, и какое-то замешательство. Выходит ко мне Славинский и говорит: "Слушай, ты должен нам облегчить положение". Я говорю: "А в чем дело?" "Тут находится один человек, который нас зачитывает своими стихами. Мы не хотим слушать эти стихи. Ты можешь ему сказать, чтобы он ничего больше никогда не читал?!" Я говорю: "А кто это?" Он говорит: "Я тебя сейчас познакомлю". И он выводит юношу рыжего, румяного. Я ему говорю: "Тут же не читают стихи. Тут выпивают, закусывают, ухаживают за девушками! Приходите ко мне домой и там будете читать". Я дал ему свой адрес. Это был Бродский.
На другой день он ко мне пришел и читал стихи, которые мне не понравились совершенно. Он тогда проходил через период, я бы сказал, журнала "Иностранная литература". Он начитался Назыма Хикмета, Пабло Неруды и писал такие свободные, а ля латиноамериканские стихи. Я же был старше его на пять лет. И я уже писал стихи с семи лет, а он – с 17! У меня за плечами был определенный опыт. И я ему сказал, что в России нельзя писать такие стихи. У нас есть своя система стихосложения. У нас были великие поэты – Державин, Пушкин, Некрасов, Блок. И мы должны на это ориентироваться. Он был очень смущен. "А как вы живете?" – я спросил. Он сказал: "Я ушел из седьмого класса школы". "А чем вы занимаетесь?" "Летом я работаю в геологических экспедициях". Как раз начиналось лето, и он уехал в Якутию работать в геологической экспедиции. Через полгода раздался звонок. Это был он. Я говорю – приходи. Он пришел. И он читал уже совсем другие стихи – гораздо лучше! Видимо, какие-то мои слова на него подействовали.
Леонид Велехов: Все-таки это вы ему мозги вправили…
Евгений Рейн: Да. Он читал уже хорошие стихи, но еще юношеские, еще с большими техническими недостатками. А я прекрасно помню, как начался настоящий Бродский. В Ленинграде был такой поразительный человек, Борис Понизовский. Он жил на Колокольной улице около Владимирского проспекта. У него была отдельная квартира, и он собирал там богемные компании.
Леонид Велехов: Это не тот, у которого не было обеих ног?
Евгений Рейн: Да, да! Его уже нет в живых. И из Москвы приехал такой поэт, Валентин Хромов. И он привез большие поэмы Цветаевой, которые мы тогда не знали – "Поэму горы", "Поэму конца", "Крысолова", "Царь-девицу". И вот мы их слушали. И это произвело на Бродского грандиозное впечатление. Он попросил у Хромова домой взять, почитать эти поэмы. И Хромов дал. И вскоре Бродский начал писать свою первую поэму "Шествие", которая, в общем, эпигонство Цветаевой. Но это уже очень сильная поэма. Там уже во многом проявился Бродский. Ну, а потом процесс. Он оказался в Архангельской области в деревне Норинская. И вот там он уже достиг определенной высоты – в тех стихах, которые он писал в Норинской.
Леонид Велехов: То есть он так быстро, что называется, наверстал упущенное. Ведь он явно, в отличие от вас, не был начитанным мальчиком.
Евгений Рейн: Когда я его знакомил с Ахматовой, он сказал, что думал, что Ахматова умерла до революции. (Смех в студии).
Леонид Велехов: Ваши отношения очень быстро превратились в дружбу, да?
Евгений Рейн: Да! Дело в том еще, что я к тому времени переехал с Галерной улицы на Троицкую, около Невского, и оказался его соседом. Он жил на Литейном. Он даже помогал мне переехать. У меня не было денег на грузчика, а мне надо было перевезти довольно большую библиотеку. И вот мы таскали с ним ящики, а потом купили водки и выпили за новоселье. И буквально с этого дня началась наша близкая дружба. Мы виделись иногда по шесть-семь раз в неделю. Много гуляли, сидели в каких-то пивнушках, кафе. Дело в том, что я уже работал на киностудиях, писал киносценарии. У меня были деньги.
Леонид Велехов: Выпивали много вместе?
Евгений Рейн: Бутылку водки выпивали на двоих.
Леонид Велехов: Ссорились часто?
Евгений Рейн: Один раз в жизни. Могу рассказать, как это было.
Леонид Велехов: Надо рассказать, конечно. Тем более, раз всего однажды и было…
Евгений Рейн: Мы сидели у меня, и пришел Бродский со шведской слависткой. Она приехала, чтобы написать учебник советской литературы. Бродский ничем помочь ей не мог, потому что он советской литературы совершенно не знал. А она сказала мне: "Расскажите мне что-нибудь о советской литературе". Я стал рассказывать о Платонове, Бабеле, Булгакове, что вызвало невероятный протест со стороны Бродского. Он терпеть не мог ни Бабеля, ни Платонова, ни Булгакова. И он стал делать мне замечания. Я сказал ему: "Иосиф, замолчи, не мешай нам!" И мы подрались.
Леонид Велехов: Даже подрались?!
Евгений Рейн: Да. И он ушел, сказав: "Меня здесь избивают". Но ночью он позвонил мне, и мы с ним встретились в буфете на Московском вокзале, потому что там буфеты работали всю ночь напролет. Мы взяли сосиски, взяли четыре бутылочки пива и помирились.
Леонид Велехов: Веселая была жизнь, хорошая.
Евгений Рейн: Да.
Леонид Велехов: А что он был за человек? Почему я спрашиваю? Потому что, когда глядишь на его портреты, на его фотографии, от них веет каким-то таким холодком. А когда читаешь, в частности, ваши замечательные с ним интервью, то поражаешься какой-то его человеческой теплотой, особенно когда он говорит о родителях. Он говорит о том, что с уходом родителей, по сути дела, кончается жизнь…
Евгений Рейн: Да-да, я помню это! Он сам о себе написал: "Я любил немногих, но зато уж крепко". Он с чужими людьми был надменным человеком, мог нагрубить, не глядя на чины и звания. Но в своей компании он был милейший и добрейший человек. Я многократно это на себе испытывал, особенно когда я к нему приехал в Америку. Он за мной ухаживал, как за маленьким ребенком. Он мне делал зубы, он водил меня к глазному врачу. Он мне купил две пары очков. Он меня одел с ног до головы. Он водил меня по лучшим ресторанам. Он катал меня по всей Америке на своем "Мерседесе". Когда мне надо было уезжать в Принстон, а автобус уходил в 5:30 утра, он встал в пять и проводил меня на автобус, хотя он терпеть не мог рано вставать.
Леонид Велехов: Дружба – понятие круглосуточное, как говорил Михаил Аркадьевич Светлов.
Евгений Рейн: Да, я хорошо знал Михаила Аркадьевича!
Леонид Велехов: Хотел спросить про его родителей. Вы же их хорошо знали…
Евгений Рейн: Да, я их прекрасно знал. Я попал в довольно сложную ситуацию. Дело в том, что в то время, когда мы познакомились, я работал инженером-механиком на заводе имени Котлякова. А Бродский, как вы знаете, бросил школу и мотался, как цветок в проруби. И они меня ему ставили в пример, что вот Женя работает, Женя инженер, а ты бездельник. И это меня очень смущало. Его родители были замечательные люди, особенно отец, Александр Иванович Бродский. Он окончил географический факультет Ленинградского университета, был географ и фотограф. Во время войны он был фронтовым корреспондентом. И он провел всю кампанию в Китае, когда Советский Союз воевал там с Квантунской армией. Он вернулся только в 1947 году в Ленинград. Привез массу китайских безделушек, дешевых. И Иосиф очень на него похож был – и внешне, и по характеру.
Мать, Мария Моисеевна, из города Даугавпилса. Она очень хорошо знала немецкий язык, и одно время работала переводчиком в лагере для немецких пленных. Когда я познакомился с ними, она была кассиром в бане. Потом она уже нигде не работала, а была просто домашней хозяйкой. Она была замечательный кулинар. Она его необыкновенно любила. И 24 мая она устраивала его день рождения и принимала 20-30 человек. Вот такая компания собиралась.
Леонид Велехов: Действительно любила! А его действительно в честь Сталина назвали?
Евгений Рейн: Да, это точно.
Леонид Велехов: И при этом, что интересно, я случайно увидел на календаре, что родился он в именины Иосифа, Кирилла и Мефодия. (Смех в студии)
Евгений Рейн: Да, я это знал! Замечательно получилось.
Леонид Велехов: Родители его вынужденный отъезд сильно переживали, тосковали?
Евгений Рейн: Очень переживали. Хотя назвать его отъезд вынужденным нельзя в полной мере. Конечно, его выживали, конечно, его вызывали в определенные инстанции. И у него зародилась такая идея – жениться на иностранке, чтобы иметь два паспорта, чтобы ездить и туда, и сюда. Но этого власти не допустили. Они не хотели, чтобы он имел вот эту свободу передвижения между Советским Союзом и Западом. А в это время надвигался визит Никсона. И его хотели любой ценой отправить на Запад до приезда Никсона. Потому что Никсон мог задать о нем определенные вопросы. И ему дали срок на отъезд –всего две недели. Я в это время был в Москве. Он приехал в Москву оформлять свой отъезд. Я с ним ходил повсюду. Мы были вместе в ОВИРе. Он почему-то не хотел лететь на Вену вместе с остальными евреями, а хотел лететь только на Лондон. И ему в УВИРе говорили – летите на Вену, а из Вены куда хотите…
Леонид Велехов: В этом было какое-то отношение к этой еврейской эмиграции? Почему он не хотел с ними лететь?
Евгений Рейн: Он не хотел смешиваться с евреями ни за что.
Леонид Велехов: Что, такой выкрест?!
Евгений Рейн: В общем – да. Он относился к еврейской эмиграции в высшей степени скептически.
Леонид Велехов: Какие были, однако, сложные ходы у Иосифа Александровича!
Евгений Рейн: Но в итоге он полетел на Вену все-таки, где его встречал Карл Проффер, который познакомил его с Оденом. И вместе с Оденом он уже полетел в Лондон.
Леонид Велехов: Раз уж мы зацепили политический ракурс: почему власти тогда еще, в начале 60-х, к нему привязались? Он ведь совершенно политикой не занимался.
Евгений Рейн: Я это знаю досконально. Был в Ленинграде такой человек, Яков Михайлович Лернер. Это было время указов Хрущева о тунеядстве, о народных дружинах. Этот Лернер был авантюрист громадного размаха. Ему пришло в голову, что народная дружина не только должна бороться со спекулянтами, но должна бороться за советскую идеологию, бороться с диссидентами. Он пришел к первому секретарю Ленинградского обкома Толстикову и предложил, что его народная дружина будет бороться с идеологически неустойчивыми элементами. Толстиков его не понял и спросил: "На какой закон мы будем опираться?" "Да, к черту всякие законы", – сказал Лернер. "Ну, ты попробуй, сделай один опыт, а мы посмотрим", – ответил Толстиков. И он стал выискивать себе жертву, Лернер. А так как он хорошо знал меня, он явился в Первый отдел и попросил, чтобы и меня туда вызвали. Первый отдел – это ГБ, вы знаете.
Леонид Велехов: Ну, конечно.
Евгений Рейн: Он час меня расспрашивал. Но я не мог быть тунеядцем. Я был инженером на заводе. Я к 8 часам утра приезжал, вкалывал, получал 120 рублей плюс премиальные.
Леонид Велехов: Не так плохо получал.
Евгений Рейн: Да, на заводе. И в это время какая-то сила навела его на Бродского. А Бродский сменил к тому моменту несколько десятков мест работы. Он по большей части нигде не работал, но он уже переводил стихи. И он наивно считал, что эти переводы его как-то страхуют. Чего Лернер совершенно не считал. И началось преследование Бродского. И тогда мне в голову пришла идея отвезти его в Москву, потому что Ленинград – сугубо полицейское место, где Лернер копал под него. А в Москве вроде до него не было никакого дела.
Леонид Велехов: Большая деревня.
(продолжение следует)